Многие, я знаю, сожалеют о невозможности «расти из двух корней», о нелепой предопределенности существования – кем ты родился, тем и проживешь. Всегда будешь мальчиком (или девочкой), русским (или сербом), и, заснув в Белграде 18 сентября 2015 г., вряд ли проснешься в Стратфорде-на-Эйвонe XVI века. Или нет?

Спрашиваю Йована Стаматовича-Карича, почему у него двойная фамилия. «Потому что два отца», — очень коротко отвечает он. Разговорить нового героя рубрики «Лица Белграда» можно, кажется, только раздразнив. И я пытаюсь:

— Вот ты, как режиссер…

— Вообще-то в первую очередь я музыкант, — немедленно вскипает Йован (сработало! — В.М.). – И на сцене ставлю музыкантской своей башкой. Хотя вообще я могу все – недавно вот светильник подруге смастерил. И кирпич могу положить, и готовить умею. Овны, знаешь ли, очень быстро учатся, и у меня действительно золотые руки, которым цена — миллион.
Быть музыкантом – это основа, мой стержень, даже когда меня самого зовут играть на сцене. К роли Кандинского я нашел путь через то, что он учился в музыкальной школе. Я ко всему подхожу через звуки, и тишина, между прочим, — это тоже звук. Ты, наверное, заметила, что, в отличие от моих сограждан я не очень громкий человек, и даже в манифесте моей студии написано: «Вначале была тишина».

— Если бы тебе надо было сыграть Белград, что это была бы за музыка?

— На этот вопрос есть два ответа, потому что я двояко ощущаю этот город. Есть реальность, от которой я постоянно бегу. Уезжаю, как только появляется такая возможность. И есть Белград, каким я его помню до 1999 года, каким я чувствую его, когда брожу по нему в одиночестве в пять утра. Первая реальность отражена в песне «Green day Jesus of suburbia». Вторая – мой личный Белград – это вторая часть «Второго концерта» Рахманинова. Понимаю, что это звучит очень банально: еще в консерватории его, кажется, не играл только я. Но слышать его меня научила Мальвина Аркадьевна, преподавательница старой закалки, которая выкидывала учеников из кабинета, а следом летели ноты и рюкзак, и едва ли не само пианино. Её… даже не объяснения… подсказки позволили мне ощутить очень интимную связь с этим концертом и его создателем. Там переход лета в осень, шорох опавшей листвы… Все, что я не могу объяснить – лирический ли этот концерт, грустный, веселый… Не знаю. Хотя в консерватории нас учили сначала разбирать пьесу, а только потом играть её: ведь если ты чего-то не сказал, этого не существует.

Этому же я учу своих актеров: они должны знать, что играют. А я должен все эти истины собрать вместе – режиссер как таковой возник на изломе мира. До этого все ставили драматурги, и мы все верили в одного Бога; в то, что инквизиция – святая; а в Индию – только один путь. Потом оказалось, что мыслить и верить можно по-разному, что замечательно. Только люди, как и всё остальное, превратили это в ужас. Режиссер нужен, чтобы сделать из двух десяткой актёров единое целое.

Наверное, с большим трудом я смог бы разложить этот концерт «по полочкам», объяснить, но тогда могло бы пропасть то волшебное, что главное в нем.
Так и мои отношения с Белградом. Я живу здесь и знаю о городе вещи, о которых не подозревает абсолютное большинство. Там – львы, а в центре есть здание, где «атланты держат небо». Но вот в чем признак огромной слепоты: люди не смотрят и не видят. Меня это совершенно не устраивает, как и повальное рабство, и я не говорю о политике – тут как раз всё понятно: мы маленькая страна, которую всегда будет делить либо Запад, либо Восток. Балканы – сердце Европы, за них всегда кто-то боролся. Проблема в рабстве моральном и духовном. Подойди к прохожим с вопросом, чего они хотят и зачем живут, и 99% из них не смогут ответить. Люди здесь не живут, а выживают.

Или грязь – не могу это принять. Вот приезжают мои друзья – из Воронежа, из Калуги, из Новосибирска – и спрашивают, почему владельцы домов в центре не скинутся и хотя бы не помоют фасад. Мне становится стыдно. Хотя я не считаю себя белградцем (да и белградцы не считают меня им), я просто здесь родился.

DSC_3951

Мои отношения с Белградом?.. Я живу здесь и знаю о городе вещи, о которых не подозревает абсолютное большинство. Там – львы, а в центре есть здание, где «атланты держат небо». Но вот люди не смотрят и не видят. Меня это совершенно не устраивает.


Фото © Ильмар // JugoSlovo.com

Вспоминаю, что детство и юность Йован провел в России и Украине. После столь страстного текста не могу не спросить выпускника Киевской консерватории:

— Тогда зачем ты вернулся?

— Я был молодым наивным альтруистом, мне казалось, я могу что-то дать этой земле. Сейчас мне 29, а тогда, почти в 24… Представь себе человека, который в 19 лет выступает на сцене, он успешен и отлично зарабатывает своей профессией, он доволен настолько, насколько вообще может быть доволен музыкант, воспитанный (в лучшем смысле) в советской системе. Кстати, именно этой системой я заметно отличаюсь от тех, кто в Сербии занимается искусством. Я – работаю. И рабочий день у меня никак не может быть меньше, чем у тебя, — примерно 12 часов. Тебе, правда, повезло, ты занимаешься тем, что любишь, и поэтому счастлива. Абсолютное большинство людей здесь – несчастны. Они просыпаются в 40-50 лет и понимают, что всю жизнь занимались какой-то фигней, жили в абсолютном страхе и, по сути, не представляют из себя ничего. А в 50 лет очень сложно через это перешагнуть и начать – пусть, не с начала, конечно, но начать правильно.

— Погоди, что значит «мне повезло»? Я пашу на свое дело с 14 лет, обивая пороги всех доступных редакций. И никто тогда не пришел: «Вика, ты такая молодец, пиши для нас». Мне повезло с наставниками, с теми, кто учил писать и переводить, но — с профессией?!…

— Я считаю, что везение – очень большая вещь. В магистратуру в «Моцартеум» (консерватория в Зальцбурге. – В.М.) конкурс был 900 человек на 2 имевшихся тогда места, и даже если допустить, что я входил в первую десятку, сказать: «Йован реально был одним из двух лучших» – нельзя. Мне просто повезло!

А в Сербии я – живой пример того, что можно бесконечно пытаться, и тебе все равно не повезет. За четыре года я сделал здесь одиннадцать спектаклей. Пусть это ужасные спектакли, но я заслуживаю шанса – хотя бы сцены в провинциальном театре. Мы же действительно продуктивны, мы делаем все своими силами и на собственные средства. И вложи я столько времени и сил в любой другой нормальной стране, у меня давно было бы собственное место в некой иерархии. Но я понимаю, что меня здесь очень сложно воспринимать – я задаю слишком высокий стандарт, которому невозможно соответствовать. К тому же, я последний ученик Алексея Борисовича Любимова. Последний ученик последнего ученика Нейгауза. Наверное, мои ученики не брали бы призы здесь – но есть Россия, Украина, Израиль, Япония, Франция… Рано или поздно стало бы понятно, что король-то голый, и лопнул бы этот мыльный пузырь – как в музыке, так и в кино, и в театре. В Техасе я мог бы сейчас быть ректором, а здесь меня не берут даже в музыкальную школу.

— Ты говоришь, что спустя столько лет твоим родным языком стал русский. А насколько тебе комфортно ставить спектакли на сербском, работать с ним?

— Еще раз повторю: я музыкант. Язык для меня – самостоятельный герой любой пьесы. Например, когда я ставил «Евгения Онегина», то сам переводил некоторые отрывки текста, потому что они должны были звучать так, как слышу их я. В «Гамлет-машине», которую я ставил совсем недавно, последний монолог он говорит, как робот: «Я. Был. Макбет». Важна мелодика, а мысль объяснить можно всегда, ну или сыграть ее. Например, оттолкнуться от пространства. «Сон в летнюю ночь», например, мы играем в Циглане, в бывшем кирпичном заводе. Сам Шекспир выводил драму и театр за рамки обычного и привычного, мне хотелось последовать его примеру: вывести публику из «коробки» привычного, разбив их ожидания, изменив правила. К тому же, Циглана – это возможность поиграть в театр Елизаветинского времени, где публика находится в шаге от актеров и может позволить себе любые реакции.

Мы закрываем спектакль 23 сентября в 20:00. Приходи, будет интересно.

Фото: www.ilmarphoto.com

Комментарии из Facebook