Лет, кажется, тринадцать назад я приехал в Белград по делам – посетить книжную выставку, посмотреть, как отпечатали тираж моих книг. В первый же вечер ко мне подошел директор одного крупного издательства, признался в любви, сообщил, что обожает мои книги и потащил меня пить. Пил, в основном, он, требовал продолжения банкета и падал в клумбы. В итоге я сбежал от него на такси. На следующий вечер тот же человек подошел ко мне, сообщил, что обожает мои книги… В общем, забыл он, что мы уже знакомы – алкогольная амнезия стерла из его памяти все воспоминания. История повторилась – мы пили, он падал, я бежал. Когда события начали слово в слово повторяться и на третий вечер, я понял: «Это рассказ!» Ну и написал его (http://www.kommersant.ru/doc/2290983). Какой тут поднялся скандал! Если не ошибаюсь, в «Политике» написали, что Ерофеев навредил Сербии больше, чем американские бомбежки.

С этой истории начинается не только прогулка по улице Князя Михаила, но и наше с Виктором Владимировичем знакомство – сложно считать таковым совместную поездку в минибусе коллег с РТС-а, которые любезно позволили сэкономить на такси. Хотя, пожалуй, первым моим впечатлением было предложение Ерофеева сбежать из официальной обстановки Русского дома и поговорить где-нибудь в уличном кафе: «Свежего воздуха надо, как рыбе – воды». В этот момент я испытываю глубокую благодарность – в кафе можно курить. А не трепетать и складно расспрашивать без сигарет, кажется, не получится.

Виктор Ерофеев – фигура величественная, спорная, провокационная… Но лишь послушав его (а не почитав) можно понять, что все это – не поза, а способ бытия и обращения с творческим, языковым пространством.

— Не может быть писателя без страсти. Он должен быть немного сумасшедшим, азартным игроком, горячим любовником — да пусть хоть марки коллекционирует — но что-то обязательно должно сводить его с ума, жечь изнутри. Вот, например, Чехов. Советская традиция кастрировала его, умолчав об оргиях, о том, что Антон Павлович в любом новом городе начинал с посещения публичного дома (я пишу об этом в подборке «Черный Чехов»). Но только зная это, можно оценить глубину его таланта и умение сдерживать порыв в словах.

— Так что же, импотент не может стать великим писателем?

— Смотря какую импотенцию вы имеете в виду. Если физическую, то, знаете ли, есть много способов. А если у него душа «не стоит», конечно, не может.

О самом Ерофееве и его темпераменте складывают легенды, да такие, что представительные дамы, организаторы книжной выставки, предупреждают меня: «Ты там с ним поосторожнее обедай». Однако мы вместе уже часа полтора, а опасность все не грозит и не грозит. Может быть, он успокоился с годами?

— Вы верите в супружескую верность?

— Давайте сначала определимся с понятием «измена». Посмотрел на другую девушку – это измена? А если за руку подержал? А если поцеловал? Да и зачем? У меня жена хорошая очень.

— Значит, если к вам в номер постучится страстная поклонница, мечтая отдаться, вы ее выгоните?

— Я никогда не выгоню женщину, которая ко мне пришла, но есть масса способов провести вместе время, не обязательно же трахаться – тут все зависит от настроения. И потом, поверьте, этих поклонниц ко мне стучались не одна и не две, но опасно же. Экзальтированная девица, придумала себе что-то, поехала немножко головой, начитавшись «Русской красавицы», я ее трахну, а она, от счастья ли, от горя, выкинется в окно. Однажды я такой барышне читал свои рассказы, а ее от избытка чувств вырвало. Книжку, конечно, пришлось отложить – пол вымыть, девушку в чувство привести.

— После выхода «Русской красавицы» вас обвиняли в оскорблении русских женщин, в непомерном эпатаже и даже в порнографии…

— В России обвиняли, было дело. Запретить даже хотели. А в Голландии, например, ко мне подошла местная девушка и сказала: «Мне очень понравилась ваша книга, но почему в ней так мало секса»? Понимаете, то, что у нас скандал и паника, там читается, как «мало секса». Жаль не представилось той девушке сказать, что она меня спасла, избавила даже от мыслей о внутренней цензуре.

— Может, дело в переводе?

— Вряд ли, хотя и это не исключено. Мне бывает сложно оценить качество перевода как таковое, но в немецком издании как-то было 50 с лишним купюр, вырезанных кастрированных мест. Скандал я, конечно, устроил, угрожал разорвать контракт. Но четыре правки сохранились.

5503

— Вас часто обвиняют и в том, что вы критикуете русских людей…

— Но я ведь и себя критикую. Писатель может и должен видеть глубже других, он обязан анализировать. Вот, например, в русских девушках больше блядства. Понимаете, они продают не свое тело (это бы называлось проституция), они себя пытаются повыгоднее продать, и необязательно много раз, удачной может оказаться и первая сделка. Конечно, не все такие. В конце концов, моя третья жена – русская. Первая была полькой, вторая украинкой… Но большинство – да.

А вот русского мужчины нет. Мужик есть, братан, пахан, мальчик. Мужчину вывели как класс в 1917 г., и только сейчас мы, может быть, начинаем понимать, какая трагедия это была для нашего народа. Я видел власть предержащих близко, как вас сейчас. Нет, они вовсе не те сильные супергерои, образ которых так тщательно рисует пресса, они – маленькие, испуганные тираны.

С другой стороны, Россия – страна уникальная, она всегда выблевывала из себя колониальный прогресс – и Чингис-хана, и Наполеона, и, в конце концов, Гитлера. В этом смысле мы остались самобытными, как какое-нибудь африканское племя, и это прекрасно.

— Возвращаясь к русским девушкам, о ваших романах слагают легенды. Почему вы женились целых три раза? Или всего три раза?

— Как вам сказать… Эти три женщины – планеты в моей Вселенной. Женя вот выбыла с орбиты, но я надеюсь, что однажды вернется и она. Нет, я не говорю, что я – Солнце, наоборот, сила их притяжения была столь велика, что победить его было невозможно. А прочие – прекрасные кометы. И потом первые две жены подарили мне детей, это ведь тоже ни с чем сравнить нельзя. Старший сын, кстати, довольно долго думал, что папин язык – русский, а мамин – польский. Когда к нам в гости пришел приятель поляк, Олег очень удивился, что мужчина говорит на женском языке. Майя – удивительная девочка, свободно говорит по-русски и по-французски. Она живет со мной и Катей, но маму видит четыре раза в неделю, дважды в неделю ночует у нее.

5502

— Стремление научить дочку французскому как-то связано с тем, что вы провели детство в Париже? И как Елисейские поля повлияли на вас как на писателя?

— На меня повлиял не сам Париж, а те люди, с которыми там дружили родители. Ив Монтан, Пабло Пикассо были друзьями нашей семьи. Сейчас я понимаю, как важно писателю иметь хотя бы две культуры, тогда он как бы движется по коридору, по обеим стенам которого висят зеркала – и все многократно отражается, преломляется. Если у него только одна культура, это провинциальный писатель.

— Например, Солженицын?

— Так ведь он и есть немножечко провинциален, что, разумеется, не отменяет его таланта. Хотя у него, как и у Шаламова, две культуры – советская и ГУЛАГовская. Только Солженицын описывал ад, который там, а Шаламов – тот, что здесь. Он говорил, как легко палачи и жертвы меняются местами.

— Париж остался для вас местом творческой силы?

— Париж, Берлин, Флоренция… Мы с женой довольно много путешествуем. И все-таки я рад, что живем мы в Москве. Понимаете ли, в других городах и странах до всего надо докапываться, вгрызаться, а Москва сама по себе – открытая рана, видно все – кровяные сосуды, мышцы, жировую ткань, все раскрыто. Только и остается, что записать.

5501

— Последний вопрос, простите, не могу удержаться, разговаривая с живым классиком. Вот вы – звезда от литературы, Шнитке по вашему рассказу написал оперу, студенты защищают научные работы, посвященные вашему имени… Как оно там, на пьедестале?

— Честно говоря, не могу сказать, что много об этом думаю. Помню, как в начале 1990-х, когда мой агент сообщил, что 14 лучших мировых издательств буквально дерутся за право меня печатать, голова закружилась. Недели две я чувствовал себя действительно знаменитым. А сейчас громкое имя позволяет мне делать в России то, что не каждый может себе позволить, своего рода служит охранной грамотой. Или вот у меня недавно друг умер, и я быстро смог выбить ему место на кладбище. А так особых отличий нет. И даже если завтра меня перестанут переводить и издавать, писать я продолжу. Творчество – это же секс в чистом виде, и если процесс пошел, надо кончить, выбросить из себя текст, как сперму.

Комментарии из Facebook