Текст: Виктория Мартынова
Специально для JugoSlovo.com


«Есть в графском парке чёрный пруд…» Моя первая встреча с Вениамином Смеховым состоялась на его творческом вечере много лет назад, когда на сцене был не просто любимый актёр, но сценарист, режиссёр, писатель, мастер. Вторая – в Черногории 2016 года, на фестивале «Возраст счастья». На интервью досталось 52 минуты – немыслимо мало. И лишь поэтому я позволила себе перебивать, задавать всё новые вопросы, чудовищно суетиться. Он – терпел, отвечал, наставлял и немножко воспитывал. Мастер! Началось всё, однако, не с моих вопросов – с его.

— Вам еле-еле 30… И вы замужем, или роман, ну всё как полагается?

— Сын! У меня есть сын!

— От романа?

— Нет, сын у меня от счастливой случайности.

— А давайте я у вас буду брать интервью? Мне это гораздо интереснее, чем наоборот. Хотя ладно, давайте уже ваш вопрос.

Боюсь, мне будет очень сложно задать вопрос, который вы ещё не слышали… А ведь году так в 2001 я потащила родителей смотреть «Мастера и Маргариту» в Театре на Таганке в надежде на вас, но играли тогда уже не вы – не уследили.

Сложно было уследить – говорят, в кассе врали, что я. Несколько раз я всё же съездил, нет, не съездил – прибыл на Таганку и сыграл. Это были случаи. В 1998 году я сговорился с Любимовым, что больше не буду тревожить собственную нервную систему, поскольку спектакль – очень старый, а у меня актёрская память, как полагается, вне возраста. Я помню каждый шаг на сцене, ритмы, а они уже сильно стали меняться. Но спектакль всё равно имел славу и в вашем поколении. Не знаю, понравилось вам или нет (о да! – В.М.), но конструкция любимовская очень сильна. Это хорошо.

И тем не менее, было уже 50-летие Таганки, и была уже разлука с Любимовым – он рассердился на нескольких дурных людей, ушёл, закрыл дверь, да и вообще страницу под названием «Театр на Таганке». Заголовок остался, а театр уже совсем другой – с учениками Юрия Любимова, такой вот феномен.

Это больше не ваш театр?

Нет, что вы, это всё ещё мой дом, и чем дальше я уходил, тем ближе соприкасался. Что случилось в эти годы, то случилось, а меня судьба сводила опять с Таганкой. Например, когда Любимов закрыл театр как историческое, событие, актёры обратились к Валерию Золотухину как к старейшине, чтобы он своё имя вписал в качестве художественного руководителя, – иначе бы театр закрыли вообще. На самом деле, он, конечно, должен был отказаться, но Валерий согласился, и хватило его на полтора года. Это была трагедия, а ничего не поделаешь.
 

Вениамин Смехов Возраст Счастья

Вениамин Смехов, Валерий Золотухин, Нина Шацкая и Владимир Высоцкий. 1965 год. Фото Анатолия Гаранина


 
Именно в это время он и Евтушенко вместе попросили меня к 50-летию той Таганки заново, по старым рецептам, придумать поэтический спектакль. Я бы и тут, наверное, возразил, но у меня такая мудрая жена! Она сама по себе очень подробно воспитана в хорошем, старомодном, стиле отечественного театроведения и киноведения. В данном случае она посчитала необходимым меня напрячь, и я написал композицию так, как писал по воле Любимова. Не знаю, насколько вы знаете историю Таганки, но Любимов многое открыл – не один, конечно, а с нами, со своей командой.

Немножко знаю: я читала вашу книгу «Та Таганка», да и в принципе читала – это же легендарный театр.

Легендарный – это слово, а суть подробна и многообразна. Одним из важнейших наших открытий стали поэтические представления – музыкальные, пластические. Сейчас этот жанр очень распространён в разных формах, а тогда это было раскрытием возможности стиха – оказывается, стих умеет и плясать, и смешить, и грустить, и дурачиться – так было в первом спектакле «Антимиры» по Вознесенскому. Нас, конечно, удивило, что не на один, не на два дня, а на долгие годы сохранилось это чудо: переполненный зал и дыхание вровень со стихом. То, чего раньше не было, и в мире нету, но есть в России, а в данном случае – на Таганке.

Я написал композицию и поставил спектакль «Нет лет», по старым и новым стихам Евтушенко (где трижды звучит чудесная песня «Нет лет» с замечательной музыкой Сергея Никитина). Правда же, это что-то вроде чуда. На той же сцене, я как ведущий… Мы должны были вместе с Валерой вести – слева и справа в порталах, а внутри – такой большой счастливый шухер любимовской молодёжи. Видимо, всё должно быть вовремя, и к этим молодым их «вовремя» прикатило со стороны, когда я сошёл к ним — со стены с портретами всех времён «Таганки».

Вениамин Смехов Возраст Счастья

Вениамин Смехов. Фото из личного архива


Надо вам сказать, я аполитичный человек во всех отношениях – меня абсолютно не волновал вздор нового таганковского закулисья, я просто полюбил их, они – меня, и все вместе мы полюбили читать, скакать, петь, танцевать, печалить и смешить публику. Спектакль состоялся, всё это было очень в радость. Я всё-таки испросил у Любимова разрешения. Дозвониться было непросто – к нему надо было попасть, когда он один, без жены. Удалось, и он сказал, что благословить меня не может – не священник, но если получится хорошо, он будет очень рад. Получилось хорошо. Прийти он всё-таки не согласился – не хотел видеть людей, которые его обидели или были скверны. Я их тоже не хотел видеть, там, внутри Таганки.

Это такая замшелая привычка – превышать уровень свой компетентности, хотеть того, чего не можешь. Завелась там такая поганая особа, Пиковая дама или Баба-Яга, которая умела очень красиво разговаривать и вдохновлять всех на счастливое будущее без Любимова. В общем, она достигла успеха. А нынче и правые, и виноватые – все как один боготворят Любимова. Так было и в наше время: когда умер Высоцкий, все как один стали его фанатами. Это из области инфернального или мистического.

Мой спектакль возвращает им что-то такое, что они знали только понаслышке. Но сами эти актёры – такие прекрасные талантливые люди! Это те, кого мне назвал Золотухин (я же никого почти не знал), и те, которые сами хотели со мной работать. Были среди названных нехотевшие, опасались, видимо, что я буду суров, как Любимов, или ещё что-то. Но те, которые были, оказались командой. Они замечательно сыграли, а потом самые близкие из актеров – и ко мне, и к моей Гале – обязательно повторяли одно и то же: «Как это получилось? Мы же в театре живём кланами и нет такой, как была у вас, дружбы, а на сцене мы все – как в хорошей семье!»

Нам было по 25 лет, когда Любимов с нами поставил «Антимиры», и в зале сидела молодёжь, как сейчас говорят, элитарная – лучшая студенческая молодёжь, а также инженеры, учёные, в общем, хороший театральный тогдашний народ. Один из моих мудрых однокурсников заметил тогда: «Это ведь не просто стихотворная композиция, это – театр. Здесь есть тема, сюжет, Время и Любовь, потому что вы все любите друг друга».

Так и сейчас – поэзия и музыка всех соединили, и спектакль поехал: его играли и играем в Москве, потом в Сибири, потом на родине Евтушенко на станции «Зима» и у Дениса Мацуева в Иркутске на фестивале, Минск, Псков, наконец, семь городов Израиля. Израильские русскоязычные зрители, т.е. наши соотечественники, принимали нас, как родных. Актёры народ многообразный, но в Израиле все становятся… хорошими.

Если отвечать, как я умею, на ещё не заданный вопрос, я скажу вам, Виктория, что дело ещё вот в чем. На спектакль к нам приходят и те, кто хорошо знал «старую Таганку», и ни один не остаётся неохваченным радостью и грустью ностальгии — по своей молодости. Например, в зале был почтенный Юрий Рыжов, выдающийся учёный, друг Сахарова, бывший наш посол во Франции, мудрейший правозащитник. Он сказал: «Я всплакнул». И слёзы были не от того грустного, что есть в спектакле, а от того, какая это всё-таки радость — любимовская «Таганка». Сам Евтушенко, обновленный после ампутации ноги, смотрел спектакль с сыном, со своей замечательной Машей, а потом никак не мог нас отпустить и тоже всплакнул.

В Париж спектакль поехал, когда ЮНЕСКО объявило День русского языка. Тут уж я был очень рад за актёров. Есть в этом какое-то родительское ощущение: вроде чужой для меня коллектив, но – в родных стенах. И когда они так играют, так смотрят…

Как вам кажется, те молодые ребята, которые выходят сегодня на все эти легендарные сцены, у них есть шанс вытянуть – задать тот же стандарт, подарить ту же магию?

Наверное, об этом можно сказать как-то по-другому, ведь сегодняшний театр – другой, как и мы были другими по отношению к предыдущим. Колесо истории всё правильно двигает – волнами. Я эти волны не могу объяснить. Почему Пушкинский лицей? Почему блестящее племя бардов соединилось в Московском Педагогическом институте и в одно и то же время – Визбор, Ким, Фоменко, Ряшенцев, Коваль, Ада Якушева. А потом – нет. А потом – есть. Время Таганки было временем блестящих спектаклей, которые делались как будто назло советской власти, ибо они нарушали почти все правила демагогии соцреализма. Они были сами по себе. И свобода была. Но эти спектакли не были впрямую оппозиционными, антисоветскими, поэтому за них смело заступались уважаемые властью люди. За восемь лет до нас это касалось Современника – нашего старшего брата, потом театра Эфроса «Ленком» (позже – его Театр на Малой Бронной), и были мы – Таганка. Если вы читали мою бессмертную книгу (сколько иронии в этих словах, вы бы видели – В.М.), там сказано, что Любимов и Таганка проскочили в последнюю щель хрущёвской оттепели. Но её поддержали очень именитые люди, и с ними партийным чиновникам бывало не очень легко. Рубить сплеча, запрещать и доносить в ЦК КПСС было уделом всё-таки или бездарных, или очень умелых бюрократов.
 

i-21-iskus-smehov-f79_6401 Сцена из спектакля «Берегите ваши лица»
Фото: itogi.ru


 
Но был ведь запрещённый спектакль по Вознесенскому, который закрыли после трёх, кажется, показов?

Да, «Берегите ваши лица». Это немножко другая история, но бывало, что чиновники закипали, и Любимов уже не мог бороться с ними, случалось. «Берегите ваши лица» назывался «открытой репетицией»: Любимов в зале, а на сцене как будто не совсем спектакль. Вознесенский разрешил, чтобы Высоцкий внутри спектакля пел «Охоту на волков». Думаю, что это, мягко говоря, не порадовало управление культуры и театральных начальников. А было что-то ещё в словах самого Вознесенского – чужое и враждебное для начальников.

Как вы себя чувствовали тогда: создавали спектакль, работали и вдруг всё! Не совсем зря, конечно…

Это непереводимо на язык современности. Сегодняшние молодые люди, ваши сверстники, и даже те, кто постарше, не просто любят Высоцкого, а обожают его – живут с его песнями, помнят то, о чём понятия не имели мы, жившие рядом, 16 лет игравшие на одной сцене. И они абсолютно уверены, что при жизни поэта выходили его пластинки, что начальники его не любили, а вся страна обожала. Я рассказываю, что он был запрещённым поэтом, а они не верят: «У моего папы была пластинка!» Была, наверное, только из Франции. Или вот в Канаде тогда, кажется, одну выпустили.
 

Вениамин Смехов Возраст Счастья

Сцена из спектакля «Павшие и живые». 4 ноября 1965 года. Фото: Анатолий Гаранин / РИА Новости


 
Что же, разница в том, что вы как творцы, всё время были готовы к запрету?

Правильно. Мы жили там, где мы жили. Пушкин писал стихи, а их запрещали или разрешали, печатали или не печатали. Гоголь написал пьесу «Ревизор», а царь на премьере сказал: «Тут всем досталось, а более всего мне». И это не значит, что одни цари лучше, а другие – хуже, все они из одного детсадика бесов. Таким премудрым, как вы, надо приучать себя, как мы себя приучали, исходить из контекста времени. Вся команда футуристов, акмеистов, имажинистов, дадаистов — их именами, и стихами нападать на другое время или на других поэтов неграмотно хотя бы потому, что всем им было по 20, а то и меньше. Так и Таганка – нам в принципе всё равно было хорошо. И враг был один у всех. Закрыли спектакль – да лишь бы театр не закрыли! Хотя и это сделать пытались.

Я не могу говорить за всех, но, скажем, моей части моего поколения сейчас кажется, что те времена возвращаются: запреты, режим, вмешательство государства в творческий процесс.

Что ж, может быть, но знаете, Хрущёв совершил великий поступок – освободил миллионы невинных жертв. Освободитель, как Александр III. Но именно при нём было мракобесие в Манеже, когда закрывали работы больших художников, было мракобесие по отношению к молодым поэтам, ну вы знаете. И гибель Пастернака – это персональное дело и вина Хрущёва, освободителя. На склоне лет я склонен рассуждать неспешно, а говорить о возвращении эпохи, как это делаете вы, – значит спешить. Извините. Я убедил вас хрущёвским парадоксом? А у меня вся жизнь – парадокс и совпадения.

Раз уж мы о времени, вы говорите, как популярен до сих «Мастер и Маргарита». Бывает спектакль вообще вне времени, который никогда не придётся закрыть из-за неактуальности?

Невозможно! Театр существует только в тот день и час, когда он создаётся. А дальше посмотрите всё, что делало счастливыми, восхищало ваших родителей, хотя это грех, конечно, – спектакли изучать по плёнке. Вы скажете: «Да нет, это скучно». Спектакль «Павшие и живые» о молодых поэтах, ушедших на фронт, запрещали, он казался совершенной антисоветчиной со всем, что говорилось о Сталине, Гитлере, о войне. Мать в лагере, а её сын, Сева Багрицкий, умирает на фронте. Все эти наши беды и победы были сыграны и воспринимались сердечно, сострадательно и с непафосной любовью к отчему дому… Но когда позже этот давно разрешённый спектакль смотрели молодые люди, им было скучно: «Это же нормальный патриотизм и ура-ура».
 

Вениамин Смехов Возраст Счастья

Сцена из спектакля «Мастер и Маргарита». Вениамин Смехов в роли Воланда. Фото: okolo.me


 
А вам с нами скучно?

В.С.: Нет, наоборот.

Галина Аксёнова (супруга): А с кем — с вами? Вас, чужих – нету. Вениамин Борисович играет в «Гоголь-центре» с молодыми, с ними интересно. А с теми, которые под забором, – неинтересно. Кто «вы»? Вас нет, как нет «нас» и нет «их».

В.С.: Вот вы с вашей культурой, с тем, что вы сначала прочитали мою книгу, и только потом пришли разговаривать – вы же меньшая часть своего поколения. Вы такая же, видимо, щепотка большого круга сверстников, какой были мы. Это вопрос из той же серии, что и утверждение «Пушкина обожал русский народ». Да русский народ в массе своей был безграмотным. Народом ведь могли называть подзаборников или так называемых «властителей диктатуры пролетариата», а могли тех, кто ходил в «Современник» или на Таганку, а сегодня – к Кириллу Серебренникову, Максиму Диденко, к Рыжакову, Брусникину, Богомолову… Сейчас такая пора интересная: всё чаще и чаще звучит глупая запретительность, и одновременно – всё интереснее волна талантливых людей.
 

Вениамин Смехов Возраст Счастья Вениамин Смехов Возраст Счастья
Вениамин Смехов с супругой Галиной Аксёновой и дочерью Аликой Смеховой
Фото из личного архива


 
Есть теория: чем больше художник сопротивляется окружающему миру, тем ярче он творит.

Знаете, у Любимова в ряду современных режиссёров любимым был Серебренников, он мне сам об этом по телефону говорил. А у того – Любимов. Это совсем другой театр, но он сегодня так же отважен, персонален и неосмотрителен в своей свободе, в выборе тем. Хотели они того или нет, но произошла интеграция, потому что Россия – европейская страна. Нет, вы можете задавать вопрос, Европа или Азия, или Евразия, это не моё дело. Моё дело – реальность повторения чудес. Россия – страна дураков, но она же – страна чудес. Поэтому ваши вопросы иногда касаются той страны, которая меня не интересует. Я с ней очень много был связан, но ответ на все вопросы, связанные с политикой, родился у меня на прощании с замечательным писателем Анатолием Приставкиным. Вырвалось: «Мы проживаем жизнь в затянувшемся промежутке между двумя безнадёжностями».

Я сейчас занимаюсь поэзией великого Давида Самойлова, и там – всё: про казусы, резусы, про неизбежности и про эту новую, замечательную, романтическую… Мне кажется, ваше поколение лишено романтики. Вы можете вот так (в джинсовой юбке и тельняшке – В.М.) прийти – какая есть. Тридцать лет назад такой вид вызвал бы совершенно другие реакции. Вы извините за пример. И я бы вот так (в белой рубашке с расстёгнутым воротом – В.М.) не мог сидеть.
 

Вениамин Смехов Возраст Счастья

Вениамин Смехов. Фото из личного архива

Я исходила из того, что мы на море.

А я исхожу из того, что мы – сегодня. Правда, Галка моя меня наряжает. Они все вчера – так, а я был в пиджаке.

Как вовремя снимать сценический костюм? Не заиграться, не начать жить в монологах своих героев?

Всё иначе. Актёр играет спектакль, иногда, как Высоцкий, худеет на полтора-два килограмма (я тоже на спектакле «Час пик» сбрасывал больше килограмма). Но это физика. А психика актёра она спасительно отпускает после окончания спектакля. Нет никакой необходимости и возможности задержаться в своей роли после того, как ты её сыграл.

И вроде бы пора уходить, время кончилось, но не я – Вениамин Борисович спохватывается.

Давайте я вам про фестиваль расскажу! Это событие, о котором мы узнали в марте во время гастролей Таганки в Израиле, встретились там с замечательной Ириной Яковлевой и её сыном Владимиром Яковлевым. Этот фестиваль придумали – кто-то скажет, назло, а я скажу «надобро». В нём есть важная доля прагматизма, как и полагается. Невозможно было представить, что получится сокрушить пресную жизнь всех, кто сегодня приходит на фестиваль – из разных слоев и стран, а люди повалили! В прошлом году было порядка ста посетителей, в этом уже за 700, потому что режиссёрски очень талантливо всё продумано усилиями этого интеллектуала Владимира Егоровича Яковлева. Здесь царят личности.

Во-первых, сочинители: Яковлев и Марат Гельман, испепеляюще, несовременно одарённый человек. Правда, у него и отец – большой мастер, и мама. Он так себя воспитал. Поразительным образом, оставаясь лириком, Марат смастерил себе жизнь хозяина самого что ни на есть капиталистического толка. Его познания, вкусы, интересы нас поразили. Это касается Дома художника в Которе, это касается нашего общения, и тех, кого они привлекают на этот фестиваль: Акунина, Гребенщикова, Парфёнова…
 

Возраст Счастья Возраст Счастья
Слева направо: Владимир Яковлев, Леонид Парфёнов, Марат Гельман, Борис Акунин
Фото: mann-ivanov-ferber.ru; Facebook


 
Г.А.: Ещё Марат ходит на все выступления друзей, это делают немногие – большинство предпочитает общаться на кухне.

В.С.: Да-да, я же говорю, он лирик… Впрочем, такой успех фестиваля можно было предсказать, когда Яковлев очень успешно совершал свои издательские поступки. Придумал «Коммерсантъ», и журнал «Сноб» — и ещё, и ещё, а потом этот «Возраст счастья»… Сегодня ему интереснее сделать именно это, понимая, что люди после 50 лет очень часто впадают в уныние. Он же настаивает на том, что после 50 человек может и очень часто бывает счастливее, чем в 40.

Вы согласны?

Моя жизнь согласна.

Комментарии из Facebook